История 11. Вернуть народу крымские вина!

Жаркое лето 2006-го началось с высадки НАТОвского десанта в Крыму для проведения учений. Русские правые силы восприняли этот факт, как акт агрессии, и ринулись на полуостров помогать крымчанам, которые холодно встретили иностранных солдат, выгнать напрошенных гостей со своей территории. В самих учениях ничего такого не было, их много лет проводили в России, но показное желание новой власти в Украине заигрывать с НАТО вызвало резкий протест пророссийской оппозиции против всего НАТОвского.

Активисты Натальи Витренко протестуют против НАТО в Крыму

Активисты Натальи Витренко протестуют против НАТО в Крыму

* * *

Я родилась и выросла на Донбассе, наполовину русская наполовину украинка. Холодную гражданскую войну запада с востоком, которая почти сто лет шла в Украине, мне довелось испытать в школе. Я любила советскую власть, обожала первомайские праздники и парад на Красной площади. Будучи октябренком в школе, очень ответственно относилась к этому званию. Никогда не забывала надеть значок октябренка, выходя из дома, прикалывала его к любой одежде. Знала наизусть все имена юных пионеров-героев. Вставала со стула во время завтрака, когда по радио на кухне в нашей квартире передавали гимн Советского Союза.

У меня был пионерский галстук, который я стирала и гладила каждый день, не смея даже примерить до посвящения. И вот советский ребенок дожил до возраста, в котором положено было вступать в ряды пионеров. Весь предыдущий год все большие перемены в школе я провела в пионерской комнате, помогая старшим товарищам, на добровольной основе, навести порядок на полках, сбегать в столовую за булочками, погладить галстуки. Я наблюдала, как принимают в пионеры октябрят старших меня на год. Я знала ответы на все вопросы, которые только могут задать пионеры на экзамене перед вступлением. И уже мечтала о партийной карьере. Так пришло моё время.

В пионеры принимали партиями: в начале года отличников, после новогодних праздников хорошистов, а летом, на «Пионерском костре», всех остальных. Я была уверена, что меня примут в первых рядах: почти отличница, с примерным поведением, участница художественной самодеятельности и обладательница первого места за чтение с выражением. Само собой классная руководительница рекомендовала меня в первой пятерке достойных в классе носить символ красного знамени. Была только одна формальность, которую я не учла – каждая кандидатура обсуждалась перед всем классом, достоин или не достоин этот октябренок быть первым принятым в почетные ряды пионеров. И когда за меня проголосовали все, один мальчик поднялся и сказал, что, по его мнению, я не достойна стать пионером.

Этот мальчик испортил мне все школьные годы. Он был пухленьким отличником-занудой, безответно влюбленным в меня, но считающим, что я не достаточно для него хороша. Поэтому по доброте душевной он стучал на меня преподавателям, попросив их сажать меня с ним всегда за одну парту и спрашивать на каждом уроке. Приходил ко мне домой делать вместе домашнее задание. И напоминал моей маме, чтоб она приводила меня к нему на День рожденья, сам соответственно всегда приходил без приглашения ко мне.

В тот, один из самых печальных дней моего детства, он встал и сказал, прям перед всем классом: «Оля недостойна быть пионером, потому, что она плохо учится, а пять дней назад я подошел к ней в коридоре и сказал, что она мне нравится, она обозвала меня жирдяем и ударила ключом от квартиры по шее. У меня потом синяк был вот тут» — и он отогнул ворот рубашки, представляя на всеобщее обозрение бледную полную шею. Я была так поражена его поступком, что не решилась ничего сказать в своё оправдание.

Мы шли с мамой из школы, рядом с нами шла мама с дочкой, которую сегодня приняли в пионеры, у неё на шее был галстук, алого, моего самого любимого, цвета. Я пыталась не плакать, но слёзы жгли мне глаза, и я спотыкалась, не видя дороги. Навстречу нам шла мамина знакомая:

— А ты чего плачешь? Двойку что ли получила? – обратилась она ко мне.

— Её в пионеры не приняли, — без церемоний ответила мама. Я не выдержала и слезы полились прямо мне в ладошки.

— Нашла чего переживать, наносишься ты еще этот галстук, надоест!

— Конечно, – подхватила мама, — Она такая плакса.

Пройдет немного времени, и галстуки будет модно носить на коленке поверх драных джинсов. Я буду осуждающе смотреть на своих сверстников, и хранить свой, бледный от стирки, с оборванными концами пионерский галстук в ящике письменного стола вместе со значком октябренка. В комсомол вступить не успею.

Но не все в нашей школе были довольны советской властью, директор и его жена — учительница украинского языка и литературы, вели свою агитацию среди детских умов. Особенно явным это стало, когда Союз распался и наступил хаос девяностых. Мне нравилась Надежда Михайловна и её уроки, я лучше всех в классе писала сочинения на украинском языке, обожала украинских авторов. Их нелюбовь к «москалям» я считала временным историческим недоразумением. Однако Надежда Михайловна постоянно акцентировала на этом наше внимание. Она рассказывала о том, что все славяне вышли из Киевской Руси, то есть из древнего города, который являлся нашей столицей. Будто бы потом, предатель Мазепа сбежал к Петру, где на болотах они основали государство российское. Сама по себе Россия ничего не производила, и всегда только и делала, что мечтала поработить Украину с её плодородной землёй. Меня немного смущала слишком вольная трактовка ею исторических фактов, но вступать в полемику с преподавателем в то время я не решалась. Я была сбита с толку и слишком мала, чтобы активно выражать собственное мнение.

Каждый год школа катала нас на каникулах по всей Украине. Первый раз мы, еще в младших классах, столкнулись с националистами в Киеве. Совсем старенький дедушка подошел ко мне и моей однокласснице на Майдане Незалежности, когда мы ели мороженное и глазели на дорогие автомобили. Он спросил, откуда мы и прочитал целую лекцию, в довольно агрессивной форме, о том, что украинцы обязаны говорить на своём родном языке. Для Донбасса всегда родным был русский язык, хотя мы все знали и украинский, изучая его в школе, но в обычной жизни им практически не пользовались.

Будучи уже в старших классах, попали во Львов. В этом городе мы сталкивались с украинским национализмом везде, на экскурсиях, в общественном транспорте и на улице. Услышав нашу речь, тут же шипели за спиной: «Москальские шлёндры». Наши ребята сцепились с местными на улице и те забили им стрелку вечером, возле гостиницы в которой нас поселили. Мы все, даже девочки, ждали назначенного времени, чтобы незаметно для учителей улизнуть на улицу. Помню, что страшно не было, было интересно, слегка волновались за мальчишек. Когда час пришел, мы вышли во двор. Был тихий зимний вечер, тёплый и снежный.

Местных пришло много, больше чем было нас. Перед стычкой двое с их стороны и двое с нашей отошли провести предварительные переговоры. После чего местные парламентеры вернулась к своим, и вся толпа поспешно удалилась, кидая на ходу оскорбления и проклятья в наш адрес. Мы были разочарованы таким исходом битвы, ведь много часов провели разрабатывая стратегию и тактику сражения. Оказалось, местных остановило то, что мы с Донбасса. Донецких называли бандитами, мафией и еще бог знает кем. Хотя на Донбассе жили самые мирные люди, которых я когда-либо встречала. Их не интересовала политика, раздел земель, мировые конфликты. Они ходили на выборы, но голосовали всегда за текущую власть и местных депутатов. Не вели политических дискуссий на кухнях, а в свободное от работы время мечтали об отпуске, вспоминая предыдущий.

Во время оранжевой революции Донбасс напугала необходимость переводить всю деловую документацию на украинский язык и заявления Юлии Тимошенко, которая обещала опутать Донбасс колючей проволокой, и заставить население работать за гроши. Шахтеры к этому времени уже и так работали как рабы на шахтах, которые давно не отвечали мерам безопасности, в жутких условиях, с риском для жизни, получая при этом зарплаты меньше чем пенсии в России. Они были не согласны с такой постановкой вопроса и новой оранжевой властью.

Главы восточных областей пытались провести референдум с целью отсоединиться от Украины и учредить Донецко-Криворожскую республику, как пытался сделать герой Донбасса Федор Сергеев (Артём). Памятник ему, Артёму, стоит в Донецке на центральной улице, названной в его честь. Но после того, как оранжевая власть вступила в силу, она поменяла всех чиновников, которые не поддержали её.

* * *

В Крыму люди в основном не отделяли себя от России, большинство из них имело российское гражданство. Не считая, конечно, мусульман, которых там называют «крымские татары». Этот народ, почувствовав неуверенность новой власти, тут же стал заявлять свои имущественные права на «бесхозную» крымскую землю. В свою очередь русские в Крыму отказывались взаимодействовать с теми, кто обращался к ним на украинском языке. На машинах такси стояли таблички с надписью «Я говорю по-русски!».

Весть о прибытии солдат НАТО быстро разлетелась по округе, возмущенные этим фактом жители Крыма устроили бессрочный пост у стен гостиницы, в которую поселили военных. Елена Мазур отправила десант из Киева на помощь крымчанам. Я сидела в Москве как на иголках, очень хотелось быть там со всеми, но работа и пустые карманы не давали такой возможности. Тарлит позволял себе едкие замечания по поводу борцов с НАТО в Крыму, из-за чего навсегда умер в моём сердце. Богдан hmelnicky предложил отправить телеграмму крымчанам со словами поддержки. Я написала сообщение в жж о том, что вечером после работы собираюсь посетить Центральный телеграф, и отправить ребятам в Крым слова поддержки, если кто-то хочет что-то передать от себя, кидайте в камменты. С этого момента события стали разворачиваться так быстро, что я не успевала как следует осознавать их.

Летним вечером я сидела в Кофе-Хаусе на Тверской. У меня была встреча с активным гражданином, который предлагал очередной бесперспективный проект по спасению России. В те годы у меня было много встреч с теми, кто знал что надо делать, но не хотел этого делать сам и брать на себя ответственность. Я была глупа, но полна энтузиазма, отчего светилась как маленькая бестолковая звездочка. Видимо этот свет и привлекал активных студентов, офисных работников, ученых неудачников, бывших: военных, чиновников, преподавателей и просто одиноких людей с большим запасом свободного времени. Старый мобильник поймал слабую связь подвального помещения и сообщил, что Богдан звонил уже пятнадцать раз. Я поднялась выше, чтобы перезвонить.

— Ты где?! Мы тебя уже сорок минут ждем!

— Кто? Где? – растерялась я.

— Возле телеграфа, как договаривались, тут человек пятьдесят уже собралось.

— С кем договаривались? – я ничего не понимала.

— Телеграмму отсылать. Так ты придешь?

— Да, уже бегу.

Наспех попрощавшись, я побежала по Тверской в сторону Охотного ряда. На пороге Центрального телеграфа меня действительно ждала толпа незнакомых мужчин. Все они смотрели на меня и молча спрашивали – что дальше? Я взяла себя в руки, и приняла руководство операцией «Телеграмма для крымчан».

Оказывается моё сообщение в жж имело успех. Отослать телеграмму – дело не затратное, не требующее много времени, не рискованное, но позволяющее сделать что-то, чем потом можно будет гордиться неделю, а может даже две. Я взяла бланк, ручку и принялась сочинять текст. Остальные молча склонились надо мной…

Спустя какое-то время дело было сделано, но идти домой никому не хотелось.

— Телеграмму мы отправили, а давайте еще что-нибудь сделаем? Пикет! Или митинг? – Во мне проснулась жажда деятельности.

— Давайте, — слабо поддержали меня несколько голосов.

— Надо лозунги придумать, — напомнил Богдан.

— Сейчас и придумаем! Никому не расходиться! – Стоя на пороге Телеграфа, между мэрией и Госдумой, я достала блокнот и ручку, — Предлагайте идеи, потом отберем лучшие.

Все стали думать, и даже что-то предлагать. Когда вариантов было больше десяти, позвонил Виктор Милитарев, он ужинал на Камергерском переулке, возле ИНС, и предлагал присоединиться к нему.

— Но я не одна.

— Веди сюда свой фан-клуб. – Он так шутил надо мной, говорил: «Еще бы сюда Чорного, и фан-клуб Матильды был бы в полном составе».

Вместе с Милитаревым мы встретили Петю Милосердова. Петя был борцом с большим стажем и настоящим коммунистом. Он носил простую одежду защитного цвета и немодную стрижку, бледная кожа и усталые глаза придавали ему вид изможденный и суровый. Но с первой же встречи я узнала, что у него доброе сердце и чистые помыслы. В тот же день я полюбила Петю всей душой. Таких как он больше не делают, он действительно верил в своё дело, мне так казалось, и при каждой встрече рассказывал старые коммунистические анекдоты. «Мальчик рассматривает старые фотографии, на одной из них видит своего дедушку в фашистской форме вскидывающего руку, он спрашивает: «Дедушка, а что ты тут делаешь?». «Это было тогда, когда наших товарищей захватили в плен немцы, — стал рассказывать дедушка, — Мы пробрались в тыл противника, переодевшись фашистами, но мы опоздали, наших товарищей собирались повесить на главной площади города. Тогда я в последний момент вышел вперёд из строя, поднял руку и сказал: «Минуточку!».

Возможно Белковский делал и на него ставку, как на молодого харизматичного лидера, поэтому Милитарев не отпускал Петю далеко от себя. Но чего-то ему не хватило, толи цинизма, толи тщеславия, толи больного самолюбия которым обычно страдают вожди революций. Наверное поэтому он им так и не стал.

— Так что вы хотите провести: митинг или пикет? – компетентно поинтересовался Петя. К тому моменту я еще не была на профессиональных акциях протеста и не знала как это делается.

— Я не знаю, — честно призналась я.

— Митинг – это то, где говорят, а пикет, где просто стоят с плакатами.

— Тогда митинг! – обрадовалась я.

— Для митинга нужно специальное оборудование, звук, сцена.

— Тогда пикет.

— Когда вы хотите его провести? – не унимался Петя.

— В эту субботу.

— То есть послезавтра, не успеете, заявки на пикет рассматриваются в течении пяти рабочих дней.

— Но тогда НАТО может успеть уйти из Крыма, – расстроилась было я, и тут же приняла решение, – Значит мы пойдем без разрешения, глупо просить разрешения на акцию протеста! – Петю видимо впечатлил мой напор.

— А плакаты вы где будете делать?

— Сами нарисуем!

— Нет, это будет некрасиво, я знаю недорогую типографию, они делают за один день, если ты не против, завтра зайду к ним и все закажу.

— А сколько это будет стоить? – растерялась я, денежный вопрос еще долго будет ставить меня в тупик.

— Беру финансирование мероприятия на себя! – вмешался Милитарёв, вытянув из широких штанин пачку денег.

Вот и славно – подумала я, распрощалась со всеми и побежала к метро Пушкинская. На мне было простое темно-синее платье в голубой цветочек и скромные босоножки. Ребята стояли толпой, перекрыв тротуар, и смотрели мне в след.

Вернувшись домой, я написала в ЖЖ короткое сообщение о том, что мы проводим пикет в поддержку жителей Крыма у украинского посольства и пригласила всех неравнодушных, забыв упомянуть, что мероприятие несогласованное. Это сообщение перепечатали несколько сайтов. На следующий день позвонил Петя и сообщил, что плакаты готовы, и что хозяин типографии когда увидел лозунги даже сделал нам серьёзную скидку. Потом позвонил Богдан и предложил купить белую декоративную мышку, раскрасить её под Микки Мауса и пригрозить её убийством, если НАТОвские солдаты не покинут Крым.

— Так веселее будет!

— Ну, давай, — согласилась я, просто потому, что соглашалась на любой кипиш тогда.

* * *

Это была не первая моя акция — еще в детском саду я боролась за то, чтобы наши рисунки не использовали в качестве туалетной бумаги, и за право не есть ленивые вареники, если большинство ребят в группе их не любят. Были и победы: как-то я заступилась за тополь возле нашего дома. Балкон квартиры, в которой я жила с родителями, выходит на зеленый пятачок, посреди которого растет огромный старый тополь. Точнее это тополиха, каждое лето она усыпает всю округу белым пухом, из-за которого прохожие чихают, а наши родители опасаются пожара. Я обожала тополиный пух, и сейчас у меня он скорее вызывает ностальгию чем негативные чувства. Мы, дети, играли у дерева, устраивали пикники на траве под тополиными ветвями. Когда мне бывало грустно, я припадала к ней грудью, чувствовала теплоту живого дерева, слегка сырой запах, и слушала как она гудит. Мои слёзы тут же высыхали, и на душе становилось так хорошо, будто в старой церкви.

Но однажды утром мы увидели большую машину возле нашей лужайки, и узнали, что тополиху решили спилить, вроде бы она мешает проводам электропередач. В центре нашего поселка стояли три четырехэтажных дома, я постаралась собрать ребят со всех этих домов. Мы, взявшись за руки, встали вокруг тополихи, давая понять, что не дадим пустить её на дрова. Ни уговоры, ни приказы родителей не действовали на нас, так мы стояли до темноты без обеда и ужина, пока родители клятвенно не пообещали, что тоже вступятся за дерево. Пару дней потом стояла машина у лужайки, мы ходили вокруг нашего дерева, враждебно поглядывая на врага, а потом машина просто уехала. Я долго еще волновалась за судьбу тополихи, но когда через много лет, уже живя в Москве, я приехала навестить её — всё в поселке было уже не так. Мои родители покинули его, нашу квартиру заняли другие жильцы, но старая тополиха стояла на том же месте, и кланялась мне длинными зелеными с белой сединой ветвями.

* * *

В субботу утром я едва вышла из метро Пушкинская, как мой телефон разразился смсками и звонками. Еще не было десяти часов, но на месте проведения пикета уже задержали православных хоругвеносцев и боевых старушек, которые кидались на сотрудников милиции с криком: «Не трожьте ребят!». Меня встретил Чорный, он специально для этого случая прикупил жилетку из камуфляжа, НАТОвский флаг и канистру с бензином. Сделал несколько фоток меня в жилетке, потом они иллюстрировали его статью о донецких амазонках, которые предпочитают носить фофудью.

Спецфофудья Матильды

Спецфофудья Матильды

История фофудьи началась сразу после оранжевой революции в Украине, Наталья Витренко сделала заявление, в котором жаловалась на новую власть, будто та запрещает детям ходить в школу в фофудье. Что такое фофудья и как она выглядит, никто толком не знал, но это слово стало хитом политологии того времени.

Возле посольства я обнаружила толпу, учитывая, что кое-кто уже наслаждался московскими видами из милицейского автозака, людей в тот день пришло неожиданно много. И все такие разные — тогда я впервые близко пообщалась со скинхедами. Они были в тяжелых высоких ботинках и голубых джинсах, некоторые, несмотря на лето, пришли в бомберах, и абсолютно все бритые с серьёзными выражениями лица. Я попыталась с ними пошутить, но вышло не смешно.

Кто-то пришел с маленькой собачкой, кто-то с ребенком. Пришел и Алексей Добычин – человек, которым я восхищалась в те времена. Он был лидером крымского отделения приднестровской организации «Прорыв». В Крыму они боролись за отделение от Украины. Акции Добычина всегда были креативными, их в целях пропаганды показывали в новостях российских телеканалов. Однажды они испекли торт в виде Украины, и символически отделили от него Крым. Мне нравились эти ребята, похожие на трудовой коммунистический отряд, нравились их черные повязки на голове с надписью «Прорыв». И больше всего мне нравился их лидер, сухой мужчина с небольшой бородой, он напоминал героя романа «Овод». Как раз перед моей акцией его депортировали из Украины, поэтому он и смог к нам прийти, что было для меня великой честью. Тогда Добычин посоветовал мне снимать все мероприятия на видео.

Милиция, никак не рассчитывавшая на такое количество активистов, пыталась договориться с Тором, который вежливо спросил — может ли он взять переговоры с сотрудниками на себя? Я раньше не имела контактов с милицией, поэтому с благодарностью согласилась. Владлен Кралин, или Владимир Тор tor85, мужчина сорока лет. До того как вконец располнел, имел внешность Атоса из культового советского фильма «Три мушкетера». Очень и очень амбициозный человек из маленькой патриотической организации «Русский порядок». В меру смелый, местами льстивый, он словно сошел со страниц сатирического журнала о карьеристе. В него была влюблена Наташа Холмогорова, у них даже было что-то вроде романа, после того как она похудела и бросила Варракса, то есть гораздо позже событий о которых сейчас идёт речь. Тор договорился с сотрудниками милиции о том, что мы хулиганить не будем, а станем дружно в ряд и проследуем с Леонтьевского переулка куда-нибудь в другое место. В качестве гарантий он оставил Сергея Нестеровича golosptic писать объяснительную о прошедшем мероприятии.

Договорившись встретиться у американского посольства, мы строем отправились на Садовое кольцо. Тор решил, что лучше будет, если мы рассредоточимся парами, я предпочла идти с Добычиным. Мою куртку и сумку нес кто-то из парней, в ней был телефон. Потеряв кавалера из виду я потеряла и связь с окружающими. Возле американского посольства никого не было, кроме нескольких сотрудников милиции и охранника посольства. Я подошла так близко, что смогла услышать их разговор:

— И долго вы тут будете загорать? – интересовался охранник.

— Не знаю, обещали, что тут пройдет акция протеста, ждём с утра, — отвечал толстый милиционер, поправляя ремень.

Был полдень. Мы спустились в подземный переход, где скинхеды прогуливались парами. Тут откуда ни возьмись появился Чорный, он поглядывая по сторонам вытащил из запазухи НАТОвский флаг. После того, как скинхеды потоптали его тяжелыми ботинками, а маленькая собачка пописала на него, Чорный позвал меня наверх, для ритуального сожжения.

— Только, Хвостик, действуем быстро, я обливаю его бензином, а ты поджигаешь.

Я не успевала ничего обдумать и даже сказать — всё происходило так быстро. Мы поднялись по ступенькам между проезжими частями дороги, на остановке сидело несколько старушек, разморенных летним солнышком. Чорный достал банку с бензином, облил флаг, что-то пролилось на ступени перехода, я чиркнула зажигалкой, и пламя жаром окатило лицо. Я инстинктивно кинулась назад, сзади была проезжая часть, и услышала визг тормозов, увидела как машина, которая неслась на меня, вильнула вбок, перекрыв дорогу другому автомобилю. Тот не успел притормозить и врезался. Я услышала, как матерились водители, увидела как сотрудники милиции кинулись в переход, из которого валил черный дым, на остановке уже никого не было.

Я сняла жилетку, распустила волосы и села на лавочке, как обычная девочка. Идти мне было некуда, вещей у меня не было, денег и телефона тоже. Я слышала гул сирен и крики за спиной, думала, что всех подвела и что из Чорного хреновый поджигатель. Когда все стихло огляделась — кроме пролетающих машин не было не души. От трагедии остался черный след автомобильных шин на проезжей части и затухающий черный дым. Я, затаив дыхание, стала медленно спускаться в подземный переход. На ступенях валялся обгорелый кусочек натовского знамени и почерневшая пустая банка. Внизу невозможно было дышать. Вдруг кто-то схватил меня за руку. Это был Тор.

— Все живы?

— Я никого не видела, — призналась я.

— Иди вон туда, там встретят, — показал он мне направление противоположное от американского посольства.

На улице я увидела двух парней, которые делали вид, что едят мороженное — они показали где находятся уцелевшие. Во дворах на детской площадке кучками сидели ребята, некоторые пили пиво, некоторые просто болтали, не обращая на меня никакого внимания. Халдер просил моей руки у Милитарёва со Шлихтер. Позже я узнала, что были и задержанные у американского посольства, я чувствовала себя виноватой, очень.

— Не расстраивайся, — сказал ктото, — Первый блин комом. Он вручил мне клетку с маленькой белой мышкой, и мы с Чорным и Халдером отправились к Мурзу рассказать о последних приключениях.

Мурз держался молодцом, мы даже подтрунивали над тем, что у него парализовало руку и половину лица от перенесенного инсульта, осложнение после туберкулёза. Я попросила краски, и попыталась раскрасить белую мышку, которую принесла с собой. Остальным ребятам было её жалко, она была меньше цыпленка, и умещалась в мой кулачок. В конце концов жалко её стало и мне, поэтому белая мышка осталась белой, с одним черным ушком, которое я всё же покрасила.

Дома я прочитала отзывы о нашем мероприятии. gloriel написал, что это было самой смешной акцией, на которой он когда-либо был. Наташа Холмогорова возмущалась по поводу того, что надо предупреждать, когда пикет не разрешенный, а то она зря тащила флагштоки со знаменами «РОДа», и прилично опоздав, обнаружила, что никого нет на месте. Она тогда была полноватой высокой девушкой, носила джинсы, мужские рубашки и бесконечно длинные прямые волосы.

Я была расстроена, но отступать было нельзя, осталось еще одно дело, и в моём жж появилось новое объявление, по поводу которого защитники животных подняли дружный вой. Я написала, что если до следующей субботы НАТО не уйдет из Крыма, мы скинем Микки Мауса с Крымского моста в Москве. Это был шантаж, в который я сама не очень верила. За неделю привыкнув к мышонку, я молилась каждый вечер, чтобы солдаты НАТО побыстрее покинули полуостров. В пятницу вечером я ругалась в аське с Халдером, который умолял не убивать мыша. В субботу утром НАТО покинуло Крым. Микки Маус был спасен и получил новую просторную клетку с колесом, которое он крутил сутки напролет.


«    |    »