История 20. Новые назначения

Жизнь у меня никогда не была простой, даже в детстве. Мой отец мечтал иметь фермерское хозяйство, «плантацию» как он называл. Развить сельское хозяйство и животноводство, построить производство и наладить сбыт. Практически перейти на натуральное ведение хозяйства. Он заражал семью своим энтузиазмом, часто все вместе мы представляли большой дом и землю на которой будем работать летом, а зимой путешествовать. Как мы будем расти и наше предприятие вместе с нами, потом оно перейдёт брату и мне, и мы будем развивать его дальше.

Однажды отец ушёл с работы и купил землю, помню мама плакала от страха – в те времена безработными были только бомжи. Тридцать две сотки глины и камней. Вспахивали её плугом в который запрягались мама с папой. Когда бороновали мы с братом сидели на бороне для веса. Так, начиная с ранней весны и заканчивая поздней осенью, мы проводили всё время на этом участке. До него идти было несколько километров, отец будил нас рано, а возвращались мы после заката. Когда я и брат стали ходить в школу, это немного спасало от работы на земле, отец привлекал нас только в выходные, праздники и на каникулах. Летом под палящим солнцем, от которого болела голова и некуда было укрыться, осенью и весной под проливным дождём, таким холодным, что казалось, тысячу плетей секут всё тело. Вечером мы шли домой голодные, замерзшие, уставшие, заеденные комарами и мошкой, вспухшее тело чесалось, на нем не оставалось не одного живого места, даже веки вокруг глаз и те были искусаны.

Помню, как-то мы весь день натягивали плёнку на металлический каркас теплицы. Мы с братом держали края, пока родители закрепляли склеенную вручную мамой пленку. Был сильный ветер, такой что меня и брата периодически закидывало на самую крышу конструкции. Мы разбивали себе носы и подбородки, но не выпускали пленку из онемевших от холода рук. Ледяные волосы, выбившись из под косынки, били меня по лицу. Потом пошел дождь, и мы стояли почти по колено в воде и грязи. Ветки растений и булыжники земли, которые нёс поток воды, царапали ноги. Мы с братом беззвучно плакали так чтоб не видели родители, мы понимали, что не уйдём пока не закончим работу. Возвращались, когда совсем стемнело, молча. К ночи буря усилилась, я с ужасом слушала как воет ветер, шумит дождь и грохочет гром. Я боялась, но не того чего бояться все дети. Утром пришел отец и сказал, что всю пленку на теплице порвало в клочья. Он сел на табурет в прихожей, свесил руки и спокойно сказал это даже пытаясь улыбнуться. Но я знала, что сердце его обливается кровью. Я старалась спрятать слёзы, мне было стыдно плакать при папе, но он все же заметил, засмеялся и обнял меня, тогда я разрыдалась в голос. В тот же день мы пошли делать всё заново.

* * *

Лешки не было неделю. Эту новость обсуждали вслух в кулуарах на мероприятиях, обвиняли конечно меня, не стесняясь моего присутствия. Белов порицал меня молча. Я была напугана. Не выдержав общественного давления я написала Алексею письмо, в надежде, что если он жив, то иногда просматривает почту. На следующий день, когда я уже была без косметики и в халате, собираясь лечь спать, в дверь позвонили. Он стоял у окна, облокотившись на подоконник, с открытой бутылкой виски в руках. На бетонном полу горели свечи. Он был еще бледнее чем обычно, небритый и абсолютно лысый. Выглядел потрепанным, как человек, который пил неделю подряд тяжёлые спиртные напитки – так в общем-то оно и было. Он смотрел на меня как волчонок в капкане зло и жалостливо одновременно. Мне стало страшно…

Утром мы договорились публично не комментировать происходящее и держать в секрете наши отношения.

К тому моменту офис ДПНИ-ТВ перебрался в особняк в районе Курского вокзала. Он принадлежал другу семьи Рогозина Нине Жуковой – пожилой даме с высоким положением. Она окружила себя свитой и играла в боярыню. Статусность ей придавал клуб «Реалисты» — некое объединение, которое неизвестно чем занималось. Эти реалисты встречали меня на лестнице, в коридоре и, пытаясь убить время, занимали светской беседой. Нам выделили две комнаты на втором этаже, одну из которых занял Фёдор. Она была с балконом, на него я иногда выходила полюбоваться старым московским двориком, и представляла, что это могла быть спальня молодой аристократки, семье которой принадлежал этот особняк.

Дмитрий Рогозин тогда на работу приезжал на мотоцикле

Дмитрий Рогозин тогда на работу приезжал на мотоцикле

Внизу под балконом околачивался Белов, Жукова велела не пускать его в здание. Он звонил мне и я шла к боярыне на поклон. ДПНИ тогда было многочисленной организацией, в которой состояли активные молодые люди – этот актив был нужен Рогозину для создания новой партии. Предводитель движения, Александр Белов, был личностью известной, но одиозной, что могло негативно сказаться на политическом будущем «Великой России». И хоть совсем без Белова обойтись не могли, так как большая часть активистов ДПНИ была предана ему лично, Сашу старались задвигать всюду на задний план.

Мне разрешалось входить к Жуковой даже во время собраний, я приседала рядом с ней и заглядывала в глаза, она ласково смотрела на меня сверху вниз:

– Что, деточка моя, опять пришла за своего Поткина просить? — величественно спрашивала она.

– Ага, — кивала я, покорно потупив глаза.

– Ладно, пусть проходит, скажи охране.

Охрана доверяла моему слову, так как подобная церемония проходила почти каждый день. Так Жукова указывала Белову на его место.

Дмитрий Рогозин тоже благоволил мне, по вечерам мы болтали в чатике в почте о всяком постороннем.

– Как красиво! — восхищалась я картинкой заката, которую прислал мне Дмитрий Олегович.

– Я хотел прислать что-то более красивое, но у меня нет твоей фотографии, — расточал обаяние и лесть в ответ он.

Между тем работа меня перестала радовать, у нас появились новые сотрудники и среди них Борис Смирнов – старый журналист, который в советские времена работал на телевидение, отвечая там за пропаганду. Его Фёдор приставил ко мне, чтобы я случайно не съехала с правильного курса, ведь наш канал – это был «важный информационный орган» ДПНИ, такой же как официальный сайт. Мы с Борисом сразу не понравились друг другу: его бесило то, что я не хочу полностью ему подчиняться, а меня его скучные репортажи про «жидовское иго» и «постсоветские руины». Одним словом на работу я стала ходить неохотно, всё свободное время проводя с Лёшей. Мы пили шампанское и ели икру, танцевали под «Люмен», ссорились. Причина была во мне – для меня было слишком много Лёши, который практически перебрался ко мне, даже освободил ящик в моём шкафу для своих носков. Это пугало, раздражало, я всеми руками и ногами упиралась его вторжению на мою территорию, в моё личное пространство, которое Лёша захватывал ласками, уговорами, обидами и скандалами. К тому моменту он ушёл от Курьяновича под полное подчинение Белова. Тот не очень его напрягал, поэтому Лёша целыми днями валялся в моей постели и сидел в моём компьютере.

Матильда (Ольга Касьяненко) - слева и Алексей Барановский - справа :)

«Утром мы договорились публично не комментировать происходящее и держать в секрете наши отношения».
Матильда (Ольга Касьяненко) — слева и Алексей Барановский — справа :)

С другой стороны меня мучил Фёдор, который каждый раз перед тем как выдать зарплату заставлял заполнить анкету на вступление в ДПНИ. Он мотивировал это тем, что лицо организации не может не быть её членом. В конце-концов он даже стал вычитать с меня членские взносы 10% за то, что организация даёт мне работу. Это наносило моему скромному бюджету серьёзный урон.

Так официальное вступление в ДПНИ однажды все же состоялось в день очередной зарплаты: в одной руке Фёдор Матузный держал аванс – в другой анкету на вступление. Я заполнила её в резком, саркастическом тоне и со словами: «Чтоб ты подавился!» — вручила бумажку Фёдору. Тому было всё равно, его радовала сама подпись на бланке. Вечером мне написал Белов:

– Ты добровольно заполнила анкету?

– Конечно!

– Это было совсем не обязательно.

– Я знаю!

– Как настроение?

– Отлично! – хотя на душе в тот момент было гадко-гадко.

Видимо моё вступление в ДПНИ насторожило Мурза. Он все еще болел в связи с чем КБ практически не вёл никакой деятельности. Ребята провели экстренное собрание на котором переизбрали начальника штаба. Им выбрали меня, коротко передав полномочия вместе с зелёной шляпой Мурза.

– Но я не могу… Я не знаю… Что я буду делать? – пыталась было сопротивляться я.

– Что хочешь то и делай, ты теперь начальник штаба, — улыбнулся Мурз, водрузив на меня шляпу и нежно вытолкав из своей квартиры.

– Нееет!!! – чуть ли не рыдала я, оперевшись спиной об запертую дверь. Я жалобно посмотрела на Чёрного. Но он ничего мне не ответил, только кивнул головой. Я никогда не понимала, что значат эти его кивки.


«    |    »